DarkHeavy (darkheavy) wrote,
DarkHeavy
darkheavy

... о созависимом поведении...

Иногда просматриваю записи ЖЖ от психологов.

Недавно прочел про созависимые отношения. Было интересно прочетать и подумать над вопросом, к примеру, почему жена не уходит от мужа, который её просто использует, почему дети при выборе института идут туда куда им говорят родители и вообще о много, что мы делаем вроде как сами, но на самом деле потому-что так кто-то сказал нам.

1.
О том, что такое зависимость, наверняка, знают практически все.
Официальное определение зависимости характеризует ее как «определенную модель поведения, которая характиризуется неопреодолимым, постоянно возрастающим влечением к определенному эмоциональному состоянию». Любая зависимость имеет свое развитие: знакомство – повторение – привыкание. На сайте Гештальт-центра Нины Рубштейн приводится следующий перечень зависимостей: алкогольная зависимость, табачная зависимость, наркотическая зависимость, игровая зависимость (азартные или компьютерные игры), пищевая зависимость (булимия, анорексия), информационная зависимость (телевизор, Интернет), эмоциональная зависимость (очень сильная любовь, безответная любовь; несамостоятельность, нужда в других; сильная потребность в интернет-общении или телефонном общении), трудовая зависимость (трудоголизм), шоппинг-зависимость, сексуальная зависимость (в том числе виртуальная) и другие, имеющие более уникальные проявления.

Общественное мнение давно и с удовольствием поддерживает идею о том, что в возникновении зависимостей виноваты «дурные примеры» и «плохие компании». Во многом это, действительно, так. С той лишь поправкой, что дурные примеры показывают будущим зависимым их собственные родители и самой первой-самой главной плохой компанией становятся они же.

Если вспоминать теорию развития Малер, то легко отследить тот момент, когда у человека начинает формироваться зависимое поведение. Это возраст между полутора и двумя с половиной годами (абсолютно очевидно, что в это время никакие «плохие компании» еще даже за углом не стоят), когда ребенок становится более активным, у него появляется больше возможностей, соответственно, он меньше нуждается в матери и начинает от нее все больше отделяться – уползать, убегать, исследовать пространство. С другой стороны, он чувствует свою зависимость от нее и потребность в ее поддержке. И очень важным тут является то, каким образом мать реагирует на его попытки отделиться на попытки что-то сделать самому, отказываясь от ее помощи, на попытки отстоять свои желания и потребности.

Здоровое поведение матери в этот период заключается в том, чтобы позволять ребенку самостоятельно справляться с тем, с чем он может справиться и помогать в том, что ему пока не по силам. Однако – будем объективны – для того, чтобы спокойно и внимательно относиться к попыткам полутора-двухлетнего шилопопого чуда исследовать мир, пробовать его на прочность, на вкус, на излом на скручивание (а также к последствиям этого бытового сопромата) нужна львиная доля внутренней устойчивости и философского взгляда на мир. Поэтому гораздо чаще приходится наблюдать в этих ситуациях поведение как раз нездоровое – либо подавление самостоятельности ребенка, направленное на то, чтобы подчинить его себе, сломать его волю; либо то, что красиво называется «контрфобическим отталкиванием» – «уйду, брошу, не буду помогать, я тебя такого не люблю».
Почему отталкивание контрфобическое – то есть, «наперекор страху»? Потому что эти попытки ребенка отделиться, делать по-своему, то, чего хочется и так как хочется (ему, а не маме) вызывают в матери сильный страх – «и что я буду делать с таким неуправляемым ребенком?!»

Ну, вы поняли, да? Потеря контроля, отсутствие кнопки, на которую можно нажать, чтобы стало по моему велению – по моему хотению – это очень страшно.

Что происходит с ребенком в этой ситуации? Он получает четкое и ясное сообщение о том, что его автономия и самостоятельность не нужны, наказуемы и опасны. И оказывается в очень сложной ситуации. С одной стороны, у него есть потребность в большей, чем прежде, свободе; с другой – он не в состоянии сам со всем справляться.
Наблюдаем классическую «вилку»:
- свобода = покинутость, одиночество и беспомощность
- подчинение маме = возвращение в ситуацию зависимости, регресс обратно в симбиоз с матерью, обратно «в утробу»; метафорически это равносильно смерти.

Теоретически выбор в этой ситуации есть, да.
Но – очень теоретически.
Поскольку это выбор из двух вариантов, которые «оба хуже».
Либо «жизнь мамой», превращение себя в ее продолжение, в составную часть маминой личности. За счет отказа от личности собственной, естественно, этот Боливар двоих не вынесет.
Либо свобода и одиночество, когда «никто на помощь не придет и дров не раздобудет, никто не сварит ничего ни на каком огне». А в такой ситуации не каждый взрослый выживет. Не говоря уж о карапузе, который под стол пешком ходит.
Поэтому получается «выбор без выбора». Для того, чтобы выжить, ребенок вынужден возвратиться обратно, в положение даже не младенца, а плода, накрепко связанного с матерью пуповиной и питаемого ею же.

Он без нее – не может. Он без нее – погибнет. В ней – вся его жизнь. Узнаете, да? Этот самый стон, который символом большой и чистой любви зовется?

Тот продукт, что получается на выходе из подобных педагогических экзерсисов называется аддикт обыкновенный.
Человек, накрепко запечатанный в роли недо-рожденного младенца.В переживании себя как части кого-то (чего-то) другого, не способного самостоятельно справляться со сложностями своей жизни и организовывать ее так, как хочется и нравится.В привычке к тому, что у нет права на собственные действия, решения и даже желания; к тому, что вся его жизнь является лишь приложением к кому-то или чему-то другому.

В этом месте возникает новая вилка выбора:
* путь зависимости – алкоголизм, наркомания, расстройства пищевого поведения, трудоголизм и прочее см. выше по списку
* путь созависимости, о котором, собственно, и будет основной разговор, ибо созависимых в нашем обществе дофига и больше и чаще всего они даже не подозревают о том, что являются созависимыми.

2.

Зависимый – это тот самый человек-проблема, ходячее несчастье; индивид, который, вместо того, чтобы жизнь жить, всеми и всяческими способами об нее убивается.

Это папа-алкоголик. Который пьет горькую, потому что вокруг одни негодяи и жизнь не склалась. Ну, или просто пьет. Потому что.

Это бабушка-домашний тиран. Которая мгновенно начинает умирать, стоит кому-нибудь из чад и домочадцев сказать-сделать что-нибудь, что бабушке не нравится.

Это мама-жертва неблагодарного семейства. Которая варит-стирает, пашет с утра до ночи, а ей в ответ на это всю жизнь испортили.

И так далее, и тому подобное.

Все эти люди зависят от чего-нибудь, не шибко с нормальной жизнью совместимого.
Папаша – от водки.
Бабушка – от своего стремления быть пупом семейного мира.
Мама – от идеи о том, что за суп и тряпки можно купить любовь.

Созависимый – тот, чьей основной жизненной функцией является кормить эту проблему. Как правило – собой. Это человек, жизнь и поведение которого полностью находятся в зависимости от другого человека.

Официально созависимость трактуется как «приобретенное и усвоенное дисфункциональное поведение, которое может быть связано с воспитанием в дисфункциональной семье и в дисфункциональном обществе, возникающее вследствие незавершенности решения задач развития в раннем детстве».

Так созависимая семья изо всех сил «тянет» алкоголика, наркомана, игромана… Скандаля, убеждая, таская по врачам, лопатами вкидывая в эту бездонную бочку зависимости время, силы, нервы, деньги…

Под лозунгом «он(а) без нас пропадет!!!». Сопьется; сторчится; вымрет от сердечного приступа, переходящего в разлитие желчи; лишится смысла жизни…

И неважно, что собственная жизнь сузилась уже до размеров даже не тюремной камеры, а стандартной могилки.

Неважно, что каждое утро из зеркала на тебя смотри лицо с выражением «в гроб краше кладут».

Неважно, что после очередной оплаты очередного «зигзага» пропившегося-проигравшегося родственничка в кошельке вновь сиротливо болтаются три рубля.

Неважно, что на работу каждый день – как на каторгу, главное, мама довольна «правильной» ребенкиной профессией.

Неважно, что стотыщпятнадцатые отношения разлетелись в мелкие дребезги из-за того, что бабушке уверена – «он(а) тебе не пара!».

Все это, как вы понимаете, ерунда.

По сравнению с возможностью купить вкусным и питательным для проблемы поведением кусочек паузы и передышки.

По сравнению с идеей о том, что «здесь все от мине зависить» – как будет жить другой человек, будет ли он жить вообще…

Ну, вы помните, да?

На это дело запросто можно потратить всю жизнь и считать себя благородным героем-спасателем, который живота не жалеет ради счастья ближнего своего. А что счастья так и не случается – так то судьба-злодейка виновата. Карма, порча, дурная наследственность осчастливливаемого – выбор вариантов ограничен лишь уровнем знакомства спасателя с набором разных красивых и пушистых словес.

Второй вариант поведения созависимой семьи в такой ситуации – «на самом деле у нас все хорошо!». То есть, вариант, при котором наличие проблемы зависимости (и самое зависимого) отрицается всеми возможными способами: «ничего страшного», «а когда он трезвый – он хороший», «он(а) же не специально это делает, просто нервы», «мне же добра желают», «да у всех так»… В общем – «а кто не пьет, назови?!».

На эти шаманские танцы с бубном вокруг идеи о том, что если правильно делать вид, что чего-то нет, то оно послушается и как-нибудь само собой исчезнет, также можно потратить и лучшие годы своей жизни, и худшие, и все остальные.

У этих двух вариантов созависимого поведения один общий драйв, имя которому – контроль над поведением другого. Того, который зависимый. Помните, да?

На самом-то деле, контроля тут никакого нет и в помине.

Если «спасаемый» упорно не спасается – и ему в этом вполне хорошо, а вот «спасающему» ох как несладко и чем дальше, тем кислее – то кто в этой ситуации кого контролирует?

«Спасающий» будет искренне уверен, что контролером и ответственным за все тут – именно он. Он ведь… старается.

Если наличие зависимости упорно отрицаешь, а она, зараза, все есть и есть, и чем дальше – тем больше ресурса, необходимого на отрицание, ест – то, опять же, кто кого?

Однако признать такое положение вещей – что не контролером я тут нифига, а, максимум – «зайчишкой», которого в любой секунд притянут к ответу и штрафу – задачка не из легких.

Именно поэтому обращения созависимых за психологической помощью в 99 случаях из 100 начинаются с вопроса «как помочь тому, другому? нет, со мною все в порядке, это у него проблема».

3.

Уже, я думаю, понятно, что зависимый и созависимый – это та самая идеальная пара, которой не жить друг без друга.

Зависимый родитель на мытьем, так катаньем вытолкает ребенка в созависимую роль. Сделав из него питательный субстрат для своей проблемы, обслуживающий персонал и емкость для сливания негатива.

Это очень удобно – питательный субстрат из собственного ребенка.

Супруг(а) – все-таки, человек взрослый, стопроцентно не предсказуемый – сегодня кормит, а завтра, глядишь, взбрыкнет и скажет: «баста, карапузики, кончилися танцы».

А ребенок – куда он денется? Особливо если правильно приготовить.

Процесс готовки начинается с самого раннего возраста.

Вариации рецептов – от «сам(а) виновата, что отец тебя побил – не так сидишь, не так свистишь, на одной ножке плохо вертишься» и «посмотри, до чего ты мать довел(а)!» до «нам за тебя стыдно!» и «ты позоришь семью!». . Общий пафос – в трансляции ребенку убеждения «именно ты регулируешь и контролируешь нашу жизнь, наше благополучие, наши чувства и поступки».

А че, нормальный ход – крайний отыскан и назначен, можно с легкой душой курить бамбук.

Под влиянием таких посланий у ребенка формируются два железобетонных убеждения, на которых в дальнейшем выстраивается вся картина мира:

- я могу регулировать-контролировать жизнь, благополучие, чувства и поступки других

- я обязан(а) регулировать-контролировать жизнь, благополучие, чувства и поступки других

Казалось бы – ну, красота, всемогущество практически в кармане, Манечка Величкина – в принципе, очень приятная дама, недаром Наполеоны уже который век все не переводятся.

НО!

В эту красивую и всемогущую картину мира неизбежно и регулярно, с громом и треском, врезается реальность – не получается оно, все уконтролировать-то! Нет спасения от периодических обломов.

Не так глянул, не то ляпнул – невозможно же 24 часа в сутки на боевом посту – в репу от бухого родителя огреб: «ты как с отцом разговариваешь?!»

Двойку случайную схватил – снова огреб: «учим тебя, стараемся, толку никакого, ты нас в могилу загонишь!».

Парень до дома проводил – готово дело: «шлюха, позор семьи, тебе об учебе думать надо, а ты вот-вот в подоле принесешь!».

Захотел с тарзанки прыгнуть – понеслось: «ты о нас подумал? ты убьешься-разобьешься, а нам потом всю жизнь с тобой-инвалидом маяться!».

Так постепенно, раз за разом, пространство собственной жизни сужается и ужимается. Туда нельзя. Сюда нельзя. Никуда нельзя.

Того нельзя. Этого нельзя. Ничего нельзя.

Можно лишь функционировать в четко и прочно заданных рамках обслуживателя спокойствия и гаранта стабильности.

Уже и рамки такие, что ни шагнуть, ни дыхнуть, а стопроцентного спокойствия со стопудовой стабильностью все нет и нет.

Почему ж так?

Д а ясно почему – плохо стараюсь.

Надо еще постараться. Еще ужаться. Еще поднатужиться. И еще. И еще.

Опять не вышло… дааа… плохой я какой-то, некачественный… сам во всем виноват…

Отчего в этой ситуации так легко уверовать в собственную некачественность?

Да потому что окружение в поддержку этой идеи вкладывается изо всей дурацкой мочи.

Принес пятерку – мама счастлива. Принес двойку – у мамы давление, расстройство пищеварения, инсульт, инфаркт и полный абзац.

Сидишь над уроками – мир и благолепие, вздумала с друзьями погулять – кошмар, скандал и тарарам.

Ведешь себя тише воды, ниже травы – оставят в покое, дерзнешь «посметь свое суждение иметь» – ниспровергатель всего святого, убийца родителей.

Причем, окружение не лицемерит.

Все эти половецкие пляски исполняются абсолютно искренне и от души.

Потому что зависимый родитель твердо уверен в том, что его чувства и поведения «делает» кто-то или что-то внешнее. Потому и трансляция этих идей ребенку выходит такой убедительной – заразить можно лишь тем, чем болеешь сам.

Резюмируя вышенаписанное, можно сказать, что самоидентификация созависимого выглядит примерно так: «я, конечно, бог… вот только какой-то хреновый».

4.


Я думаю, многим уже понятно, что основными драйвами созависимой личности являются патологическая вина и патологический стыд.

Тут, видимо, нужно небольшое (или большое) отступление для того, чтобы обозначить разницу между нормальными чувствами вины и стыда и их патологическими проявлениями.

В норме вина – это одно из так называемых социальных чувств.

То есть, чувств, которые возникают только в присутствии другого человека (других людей). В норме виноватым можно быть только перед кем-то конкретным за что-то конкретное. За то я своими действиями, вольно или невольно, причинил ущерб другому человеку.

То есть, вина – это переживание, основанное на понимании «я сделал что-то, от чего другому плохо».

Я разбила твою любимую чашку – я виновата перед тобой.

Ты наступил мне на ногу, мне больно – ты передо мной виноват.

В ситуации нормальной вины всегда присутствуют три составляющие:

– тот, кто причинл ущерб;

- тот, кому причинен ущерб;

- сам факт ущерба.

Вот я, вот ты, вот осколки чашки – все по-честному.

Вот ты, вот я, вот пострадавшая нога – опять же, все по-честному.

Что еще присутствует в ситуации нормальной вины – это возможность каким-то образом возместить причиненный ущерб.

Я могу подарить тебе новую чашку взамен разбитой.

Или чайный сервиз на 12 персон.

Или бутылку коньяку.

Или оплатить стоимость утраченной посуды.

Или тебе хватит того, что я просто попрошу прощения.

То есть, снова: есть ты, есть я и есть моя возможность из-виниться – то есть, выйти из состояния вины перед тобой, освободиться от нее.

Аналогичная ситуация с нормальным стыдом – тоже социальным чувством.

В норме стыдно перед кем-то конкретным за что-то конкретное. За совершение действия, которое внутри той «стаи», где я живу, считается недопустимым, заслуживающим осуждения. За которое, как минимум, обругают и станут презирать. А могут и из «стаи» выпереть.

Стыдно ходить по улице голым. В набедренной повязке – тоже как-то некомильфо. Потому что в нашей культуре принято одеваться.

Стыдно смеяться и плясать на похоронах. Потому как в нашем культурном стандарте смерть – это очень печальное событие.

Современная психоаналитическая теория придерживается мнения о том, что способность к переживанию двух этих чувств – стыд и вину – начинает формироваться в процессе психологического отделения ребенка от матери. Когда ребенок начинает ощущать себя уже не частью матери, единым с нею целым, а отдельным человеком. Которого видят и могут как-то оценить – одобрить или осмеять, похвалить или поругать, уделять внимание или игнорировать.

Если первые проявления самостоятельности ребенка и его первые крохотные успехи на этом пути получают одобрение взрослых и значимых окружающих, то переживание собственной самостоятельности, отдельности, автономности оказывается для ребенка связанным с приятными и радостными чувствами: «это здорово!», «у меня получается!», «я могу сам!». Эти переживания впоследствии становятся основой для перерождения младенческой зависимости в здоровую привязанность, позволяющую быть рядом с человеком, не вцепляясь в него, как клещ, и не делая своим основным занятием в отношениях высасывание чужого ресурса.

Это – повторюсь – в норме.

Но как раз ситуация такой нормы оказывается абсолютно нереальной для зависимого родителя. Он не может радостно приветствовать проявления автономности и независимости ребенка, потому что эти проявления для него являются сигналом о том, что питательный субстрат в любую минуту может сделать ноги. Что, ясное дело, недопустимо. В силу чего происходит то, что уже было описано выше: любые попытки ребенка автономизироваться, любые его «я сам!», «уйди!», «не мешай» – словесные и телесные – пресекаются максимально жестко.

В итоге для ребенка переживание собственной отдельности от родителя оказывается событием не радостным, а, напротив, травмирующим. Если он пытается противостоять маме – то он «плохой», «неправильный», «неподходящий», он такой – не нужен…

Это переживание запускает механизм патологического стыда – боязни отделяться, что-то делать для себя, как-то себя демонстрировать – чтобы не переживать этот стыд. Ребенок – а впоследствии и взрослый – боится даже естественного самоутверждения, считая его опасной агрессией.

К патологическому стыду обычно добавляется и патологическая вина. Не за что-то конкретное, а вообще – за все. За сам факт своего существования. Как рассказывала одна из моих клиенток: «Когда я слышу в телефонной трубке мамин голос, я уже начинаю чувствовать себя виноватой. Неизвестно, почему. Неважно, за что. Что-нибудь всегда найдется».

Два этих переживания – патологической вины и патологического стыда – цементируют связку «зависимый-созависимый» намертво.

Если я – плохой – то мне невозможно хотеть чего-то для себя. Плохому ништяки не положены. Если я рискну высунуться и что-то про свои хотелки сообщить – то все сразу это увидят. И отпинают. Потому что я же – плохой. А, значит, все, на что я могу рассчитывать – это оскорбление и осмеяние. И виноват уже в том, что смею чего-то там хотеть. Для себя. А не для других. И кто я после этого? Эгоист бессовестный, жалкая, ничтожная личность.

И меня – такого!!! – увидят? Да ни за что! Дешевле сидеть тихо и не высовываться. Тогда, может быть, мою плохость и не заметят. Особенно если я буду тщательно маскироваться под правильного и хорошего.

Говорить «правильные» слова.

Совершать «правильные» поступки.

Стараться думать «правильные» мысли, а «неправильные» загонять куда-нибудь подальше.

Хотеть «правильных» вещей. А «неправильных» – не хотеть.

Резюмируя вышеизложенное, еще раз перечислю ключевые различия между нормальными и патологическими переживаниями стыда и вины:

Нормальная вина – «я виноват перед тобою вот за это».

Патологическая вина – «я виноват вообще за все, что было, есть и будет».

Нормальный стыд – «я сделал что-то плохое»

Патологический стыд – «я – плохой».

Нормальные стыд и вина существуют для регулирования отношений между людьми.

Патологические стыд и вина – способы загоняния человека под плинтус.

5.

Хорошо, – скажете вы – про вину и стыд все понятно, но при чем тут зависимый, какова его роль и чем он так сильно важен-нужен, почему созависимому нужно вцепляться в такого персонажа, когда у него у самого жизнь – отнюдь не сахар и не мед?

Тут все достаточно просто.

Дело в том, что зависимый – он обычной какой-то уж прямо совсем «плохой». Откровенно плохой. Явно и неприкрыто. Пропивающий-проигрывающий, изменяющий-бьющий, авторитарный тиран или отвратительный ипохондрик, изводящий своим бесконечным нытьем все, что движется. Давящий, требующий, вымогающий, отнимающий. Силы, время, деньги, нервы.

Если крепенько прилепиться к подобному экземпляру в роли спасающего-помогающего, то на его фоне можно выглядеть очень даже ничего. Вполне так себе хорошо выглядеть. Красиво, благородно и самоотверженно. И не маяться постоянно внутренним переживанием собственной плохости, ведь тот, который рядом – еще хуже.

Можно хапнуть вторичных бонусов, ругая зависимого за его нездоровые пристрастия, и жалуясь в обществе подобных себе на тяготы жизни с этим человеком. Получая при этом подтверждение – да, он плохой, а ты герой. Или не жалуясь, нося в общественных местах маску «на-самом-деле-все-хорошо» (это когда стыда настолько много, что признание самого факта наличия «плохого»-зависимого родственника или партнера кажется невыносимо унизительным) , но в глубине души точно зная, кто есть ху и за кем тут моральное превосходство.

То есть, заивисмый нужен созависимому точно так же, как созависимый – зависимому. В этой паре существует абсолютно четкое и стабильное распределение ролей:

зависимый – «плохой», созависимый – «хороший»

зависимый – разрушает, созависимый – спасает

завсисимый – потребляет, созавивисимый – питает.

Этот сценарий разыгрывается годы и годы, до тех пор, пока не прервется по естественным причинам. К примеру, надорвавшегося созависимого увезут прямиком со сцены в палату интенсивной терапии.

Если созависимый вдруг лишится своего зависимого и возможности самозабвенно того спасать, ему придется столкнуться с тем, на избегании чего строится все его функционирование:

а) одиночеством и чувством собственной ненужности; непониманием того, на что, кроме спасательства, можно тратить свою жизнь; ведь спасательствовать – это единственное, что он умеет делать в совершенстве;

б) переживанием того, что и сам он, в общем, тогосеньки… не ангел белокрылый.

А раз не ангел – значит, сволочь. Жалкая, ничтожная личность.

Вот именно так, по крайностям: или – или.

Того, что находится между этими крайностями, в подобном варианте не существует.

Очень часто такие черты созависимости можно наблюдать у психологов с академическим образованием, не проходящих обязательную личную терапию и супервизию. Такие психологи склонны видеть своей задачей «решить проблему клиента» – и зарабатывать на этом то, что называется профессиональным выгоранием.

Именно поэтому в институтах, готовящих пси-специалистов для работы с людьми (а не с теориями, исследованиями, тестами и диагностическими методиками) студентов в первую голову начинают отучать от этого стремления «решить» и «вылечить». Потому что если я пытаюсь решить твою проблему – то становится совершенно непонятным, где ты, где я и у кого из нас проблема. По всей видимости, у меня, если именно я ее решить пытаюсь. И тогда эффективности от меня как от специалиста – ноль целых хрен десятых. Потому как я тут и не специалист вовсе получаюсь, а так, компаньон по барахтанию в этой, общей на двоих и непонятно чьей именно, проблеме.

Ладно, это – околопрофессиональная лирика, вернемся к сабжу.

Итак, зависимый созависимому нужен. Наличие зависимого, сопровождаемое хроническими спасработами – это страховка от переживания одиночества, собственной ненужности и собственной плохости. То есть, от переживаний того маленького ребенка, который был отвергаем большими и значимыми людьми – родителями. И от связанного с этим отвержением ужаса – ведь без этих больших и значимых ребенку попросту не выжить, он еще не умеет о себе заботиться и себя обеспечивать.

Жизненная ситуация поменялась давно, отвергаемый ребенок вырос, может быть, даже уже и сам стал родителем… а переживания и страхи в этом месте выстреливают все те же, из самого раннего детства.

Спасение от этих невыносимых переживаний находится в том, чтобы крепко держаться за своего зависимого и… поддерживать его в том, чтобы он оставался зависимым.
© lual
Tags: психология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments